Пиздеу

Хусейн сидит на груде черепов и сосет член Эпштейна. «Сладко, сука», — шепчет диктатор, вытирая губы о волосы повешенного негра.

Димбо Мамбо и Тоха трахают один и тот же труп девочки. Димбо сверху, Тоха снизу. Егор снимает на камеру и мастурбирует, плача: «Почему я не родился девочкой? Тогда бы вы меня тоже трахали».

Чарли Кирк в прямом эфире целует чёрного мальчика в губы, а потом кричит в камеру: «Это не педофилия, это толерантность, блядь!» За кадром плачет второй мальчик, которого держат за волосы негры в форме охранников Эпштейна.

Эпштейн из рая открывает новый бизнес: детские души на развес. «Белые дороже, чёрные — акция два по цене одного», — хохочет он, пока Хусейн записывает его голос на диктофон.

Тоха кончает на лицо Димбо и говорит: «Ты знаешь, что твой отец тоже был здесь? Он выбирал мальчика по росту, как ты сейчас выбираешь струны для гитары».

Димбо слизывает сперму с губ и отвечает: «Мой отец был пидором, я горжусь этим. Мы семейная династия, сука».

Егор подбегает к Чарли Кирку и бьёт его крестом по лицу: «Ты молишься? На хуй молитвы! Посмотри на этого негра, он моложе твоего сына, мудак!»

Чарли падает в лужу из рвоты и крови и шепчет: «Я не знал, что ему было восемь... он выглядел на двенадцать...»

Хусейн подходит к нему, садится на лицо и говорит: «В Ираке восемь — это уже солдат. А здесь восемь — это просто вкуснее, да, Эпштейн?»

Эпштейн аплодирует из своего ада: «Ты понял, Хусейн. Чем моложе, тем нежнее мясо. Белое мясо — это деликатес, чёрное — это фастфуд».

Негры на яхте уже не висят. Их расчленили и сложили в мешки. Димбо Мамбо нумерует мешки: «Этот пойдёт на корм свиньям, а этот — в подарок Чарли, он любит чёрных мальчиков, только маленьких».

Тоха достаёт из кармана фотографию, где он в детстве сидит на коленях у Эпштейна. «Я был его любимчиком», — говорит он и плачет кровавыми слезами.

Егор снимает крупным планом: «Скажи это в камеру, Тоха. Скажи, что ты тоже был игрушкой».

Тоха смотрит в объектив пустыми глазами: «Я был игрушкой. И теперь я играю с другими. Это называется терапия, блядь».

Чарли Кирк встаёт, подходит к мешку с негром, развязывает его и начинает есть. «Господь простит меня, я очищаюсь через плоть», — бормочет он с набитым ртом.

Хусейн ржёт: «Ты не очищаешься, ты просто голодный пидор, который никогда не пробовал ничего, кроме детских слёз».

Димбо Мамбо подходит к Даня. Даня сидит на ящике из-под боеприпасов, курит и смотрит на них сверху вниз. Димбо протягивает ему окровавленную руку: «Хочешь присоединиться, брат? Мы тебя научим, как любить по-настоящему».

Даня выпускает дым в лицо Димбо и говорит: «Я не играю с мертвецами. Я просто записываю ваши имена, чтобы однажды весь мир узнал, какое дерьмо вы называете жизнью».

Эпштейн из ада кричит: «Ого