Мне все еще больно.

Почему я не слышу пения птиц?
И не вижу сияющих радостью лиц?
Как сосуд заполняет собою вода,
Так в меня, серой дымкой, вошла тоска.

Мне говорят, что пишу я часто о грустном.
Мне говорят, что писать о грустном, не нужно.
Но я к такому еще не готова.
В душе моей боль,
И о грусном, каждойПочему я не слышу пения птиц?
И не вижу сияющих радостью лиц?
Как сосуд заполняет собою вода,
Так в меня, серой дымкой, вошла тоска.

Мне говорят, что пишу я часто о грустном.
Мне говорят, что писать о грустном, не нужно.
Но я к такому еще не готова.
В душе моей боль,
И о грусном, каждой строчкой стиха,
Я хочу говорить снова и снова.

Я только вчера держала в руках свою внучку, Её мне в приёмном покое роддома вручили.
Девочка, завёрнутая в одеяло, молчала.
Господии, я так молила тебя об одном,
Что-бы внучка моя, в тот момент, закричала,
Я свою внучку легонько к груди прижала,
Но тело внучки, было безжизненно и не дышало.
Уткнувшись в одеяло, я безутешно рыдала.
Господии... разве тогда я об этом мечтала? строчкой стиха,
Я хочу говорить снова и снова.

Я только вчера держала в руках свою внучку, Её мне в приёмном покое роддома вручили.
Девочка, завёрнутая в одеяло, молчала.
Господии, я так молила тебя об одном,
Что-бы внучка моя, в тот момент, закричала,
Я свою внучку легонько к груди прижала,
Но тело внучки, было безжизненно и не дышало.
Уткнувшись в одеяло, я безутешно рыдала.
Господии... разве тогда я об этом мечтала?