НОУ

Вылезли, чертыхаясь и матерясь. Как добираться? Решили – пехом! Строем! С песней! Километров через пять жара так разморила, что один за одним стали падать прямо на расплавленный асфальт шоссе! А надо знать те места – вокруг – что твоя пустыня Каракум, если не Гоби! Песок налево, направо и кругом! Все замерло и вымерло! Только раскаленный воздух слегка колышущимся маревом висит над дорогой, выписывая фата-морганные несуществующие лужицы воды на горизонте. Ни машин, ни аксакалов, ни маралов, ни шакалов…
- Все, не могу! – первым выдохся Эдик и пал, как лошадь Пржевальского на Иссык-Куле.
- И я – пас! - Старый преферансист Муренок рухнул на асфальт и слабеющей рукой шелкнул выключателм «Спидолы»:
Говорит Вачикан! – прошамкало радио старческим, таким же надтреснутым, как муренкова «Спидола» голосом. – Шлава Ишушу Хришту!
О! – сказал Эдичка. - «Папа с нами»! Можно и умирать!
И мы стали умирать. Пока над нами грозно и неотвратимо не возопил клаксон рейсового автобуса и шоферский голос провозгласил голосом архангела Гавриила:
- Вы что, опупели, моп вашу ять?! Ишь пляж устроили! – А я забыл сказать, что Эдик почему-то решил предстать сначала перед Папой Римским, а затем и пред очами Отца и сына, и Святаго Духа в чем мать родила, только в плавках.
Мы нехотя поднялись. Троица была – я ттебе дам! Все в волдырях и дорожной пыли, а Эдик умудрился одеть одну гачу шаровар ажник на обе ноги и, встав, тут же и упал, говоря сам себе:
- Что за притча?!
Я с трудом вынул одну ногу Эдика из гачи и сунул ее в свободную:
- Сашкец, да ты чародей! – изумился Эдик, обретя неустойчивое равновесие, и полез целоваться.
Кое-как под смех пассажиров мы уселись на свободные места. При этом Эдик галантно раскланявшись сказал, обратившись к салону:
- Господа, позвольте предложить вам парочку минетов!
«Ну, началось», - подумал я про «минетный синдром» Эдика! - «Сейчас пойдет писать губерния». И я что есть силы ткнул Эдика в бок. Тот крякнул и замолк.
Да, браток, - не понял за шумом двигателя шофер, - от тебя сейчас только советов и слушай.
Я, было, уже успокоился и решил подремать. Святая простота! Я же забыл про Муренка! А тот, гадюка, хлебнув из невесть откуда взявшегося у него бутылька, вдруг выдал свой коронный номер:
А ляб ду ба, она была бля…уха! А ляб ду ба я я ее…
Хрясь! – Муренок получил в бок, хрюкнул и спросил:
Где мы?
В Колонном зале Дома Союза, козел! – зашипел я.
Парцхаладзе, - сказал Муренок голосом московского конферансье, - «Сарайя». Танцевальная сюита. Исполняет Большой оркестр Всесоюзного радио и Центрального телевидения. Дирижер – Юрий Силантьев.
Да заткнешься ли ты наконец? – под хохот пассажиров заорал я.
А-ун – трракт! – возвестил Муренок и захрапел басом, изредка подсвистывая носом в унисон фиоритурам Эдика, тоже уютно прокорнувшего у окна.